Зрение поэта сперва фокусируется на всеобщем: весь мир с холмами, долинами и снежными вершинами, затем великое и драматичное - как горные пики, "рушатся царства", и наконец, в третьей строке - внешне малое и незаметное, как жизнь простых крестьян, но на поверку  более вечное и значительное, чем сменяющие друг друга династии...
Итак, начнём с чайницы. Хотя её и не берёт в руки никто, кроме тядзина, это исключительно важный предмет. С неё начинается чайное действо. Поэтому выбор цветового и образного решения чайницы представлялся мне особенно ответственным.

Вторая строка, в которой говорится о приходящих в упадок великих родах, своей сложной, дробной, изломанной каллиграфией предопределила решение образа первой чаши. Ритму иероглифов с наружной поверхности отвечает графичный рисунок паутины кракле  внутри чаши, причудливо-аристократичный, но полный внутреннего надлома. Он словно пытается охватить внутреннюю поверхность, но рвётся и тает в её холодной серой пустоте. И сами вершины снеговых гор на этой чаше словно состарились и готовы уступить разрушению.

Каллиграфия третьей строки более простая, живая и энергичная, соответственно и вторая чаша, при внешнем сходстве рисунка, несет совсем другой эмоциональный заряд. Сочетание сочного коричнвого, белого и серо-голубого создаёт ощущение устойчивости и жизненной силы, и рисунок кракле совсем другой. Он напоминает о крепких корнях старых деревьев, узловатых, как руки крестьян или (внутри) о густо переплетённых корнях трав, которые каждый год умирают и снова возрождаются точно так же, как у Басё поколение за поколением продолжается крестьянский род. И наконец, когда уже всё обдумано и сказано, когда выпит весь чай, на дне этой простой, почти крестьянской чаши вы должны увидеть голубое небо - не безмятежное и не безоблачное, но всё же - небо...